РЕКЛАМА:
Инфо-партнер:
Error code:6

Личность в мире яхтинга

15 Сентября

На «Ра» через Атлантику

Погода была великолепная, ветер северо-восточный, то, что нам надо. Сафи едва виднелся в дымке. Пора было поднимать парус. Уточнили, как будем это делать, и стали по местам.
Мы с Сантьяго стояли на шкотах, он – справа, я – слева. Я помнил, что это не такое уж сложное дело, и не слишком напрягался, обмотал шкот вокруг бруса и глазел по сторонам. Но я упустил из виду, что веревка свежая, сухая и скользит, и, когда парус пошел вверх, внезапно хлопнуло, рвануло, обожгло ладони, и шкот змеей взлетел в воздух, а левый нижний угол паруса завернулся и бешено заполоскал. Сантьяго растерялся и выпустил свою сторону тоже.

Международный экипаж Тур набирал с миру по нитке | Фото ИТАР-ТАСС

Международный экипаж Тур набирал с миру по нитке | Фото ИТАР-ТАСС

Надо сразу сказать о парусе.
В прошлом году нам с ним сразу крепко не повезло. В первый же день сломался рей, и это повергло нас, неопытных, в ужас, – казалось, нет никакой возможности что-либо исправить. Но и отдаться полностью на волю течения тоже было нельзя, прежде всего потому, что тогда путешествие растянулось бы минимум на все лето. И мы решили попробовать соорудить хотя бы маленький парус, чтобы хоть немножко тянул.

Это был небольшой треугольничек, нижними углами его предстояло крепить к палубе, верхним – к топу мачты. Разумеется, для этого нужно было на нее лезть, я просился, но Норман запретил, сказав, что мачта качается, удержаться на ней трудно, а я недостаточно еще тренирован, и на мачту вскарабкался Жорж, я же в порядке тренировки добрался до середины и подавал Жоржу парусину.
Скорость сразу увеличилась, курс не стал стабильней, особенно после того, как с четвертой попытки под руководством того же Нормана мы привели корабль к ветру.
Однако вскоре Тур заметил вдалеке слева горы, очень большие и едва различимые, это был берег Африки, нам совсем не хотелось с ним встречаться, и, расхрабрившись, мы поставили второй треугольный парус, уже не спереди мачты, а сзади нее.
Тут дело пошло гораздо быстрее, мы понемногу становились записными матросами.
С двумя парусами «Ра» имел вовсе не плохой ход, но штурмана и эта скорость не устраивала: аппетит приходит во время еды.
– Сто миль за два с половиной дня! – ворчал Норман. – Разве это паруса? Парусята!
И вот, обмирая от собственного нахальства, экипаж «Ра» приступил к операции «Грот».
Тур долго совещался с Абдуллой, чем заменить сломанный рей. Разворошили весь запас дерева, нашли подходящую палку, привязали к ней дополнительный усиливающий брус.

Юрий Сенкевич | Фото ИТАР-ТАСС

Юрий Сенкевич | Фото ИТАР-ТАСС

На следующий день укрепили шпор мачты слева, еще через день – справа.
Никто не хотел торопиться, все понимали, что любую случайность следует исключить заранее.
С рассвета до темноты возились, прикрепляя парус к рею, и оснащали рей.
Еще раз проверили узлы и крепления брасов-канатов, идущих от неков рея к обоим бортам.
Начали подъем. Мы с Норманом тянули с бортов, Карло и Жорж – посередине, Тур наблюдал за компасом и удерживал «Ра» на курсе, Абдулла и Сантьяго следили за брасами.
Не боги горшки обжигают – наш большой парус наполнился ветром, крен резко уменьшился, корабль побежал весело, и Норман заулыбался:
– Для моряка самое неприятное – штиль и дрейф.

После плавания «Ра-1», слушая мои рассказы, дотошные собеседники иногда спрашивали, почему мы редко работали с парусом, почему на ходу не брали рифы.
Дело в том, что парус просто очень трудно, физически тяжело ворочать, поднимать и опускать. Он огромный, восемь метров в высоту и около того в поперечнике, из натурального хлопка, причем прочности необычайной, в прошлом году за два месяца – ни одного разрыва, и это при колоссальной нагрузке, особенно когда нас разворачивало, он метался так, что казалось – разлетится в клочья!
А весил он верных полсотни килограммов сухой, а мокрый – воображаете сколько? Ставили мы его не меньше сорока минут, а убирали иногда и полтора часа – смотря какая погода и какое время суток. Ночью, да еще в бурю, парус кружил над нами, как чудовище, мы боролись с ним отчаянно, по трое и четверо повисая на канатах. Однажды Сантьяго, пытаясь взять парус не мытьем, так катаньем, уцепился за нижнюю шкаторину, она предательски провисла, но ударил порыв ветра, и Сантьяго взмыл, как Икар. К счастью, его опустило туда же, откуда подняло. А если бы за борт?!

Каждый папирусный стебель, из которых сделаны веретена, обработан с обоих концов битумом | Фото ИТАР-ТАСС

Каждый папирусный стебель, из которых сделаны веретена, обработан с обоих концов битумом | Фото ИТАР-ТАСС


У Сантьяго с парусом вообще были натянутые отношения. Как-то грот заполоскал, а Сантьяго в это время шел на нос. Парус сбил его с ног, Сантьяго вскочил и вновь был сбит, и тут он принял стойку и начал боксировать с парусом. И вышел победителем, поскольку «Ра-1» в ту же минуту лег на курс.

Итак, первый подъем паруса на «Ра-2» был неудачен, но бодрого настроения мы не теряли, убрали парус, закрепили шкоты намертво и снова подняли, он надулся и расцвел над нами, гигантский, с оранжевым диском в центре, похожий на диковинный праздничный флаг.
Как это всегда бывает, праздник длился недолго.
Сразу по выходе из бухты нас качнуло, для пробы, баллов под пять, это было как бы дружеское приветствие нашим новичкам, и они отреагировали моментально: Кей укрылся в хижине, а Мадани прилег на корме с полиэтиленовым мешочком.
А затем уже океан принялся и за ветеранов, всерьез, явно желая побыстрее вернуть им форму.
Мы попали в штормовую зону. Нас бешено несло и бешено швыряло. Вновь навалилась усталость, не та, бестолковая, сухопутная, – о ней впору было вспомнить со смехом – там по крайней мере руки слушались, а здесь давишь на рукоять рулевого весла и не чуешь собственных пальцев: ни согнуть их, ни разогнуть.
Сантьяго попробовал сменить меня у кормила, постоял чуть-чуть, я сказал: «Брось, ладно», – он и без того валился с ног. Минул еще час вахты, четвертый, и мое место занял Жорж, а я спустился с мостика. Тур сидел у входа в хижину, усталый и осунувшийся.

Спустя много лет после экспедиций им было о чем поговорить

Спустя много лет после экспедиций им было о чем поговорить

– Спасибо, Юрий.
– Не за что.
– Я доволен, что ты вновь со мной. Сегодня я лишь на половину человек, думать могу, а работать не получается.
– Ты бы поспал.
 – Сейчас никак, сам понимаешь – первый день.
– Ладно, тогда распределим ночную вахту на четверых. Карло, Норман, Жорж и я, а остальные пусть отдыхают.
– О'кей, потом отдохнете вы.

Я вздремнул и был разбужен Карло в два ночи. Ярко светила луна, океан бурлил и пенился, ветер срывал гребешки волн и плескал ими в лицо.
Мы шли неподалеку от берега, временами виднелись огни маяков, держать следовало примерно 225–230°, между западом и юго-западом, как раз на луну – огромная, рыжая, она горела точно по курсу, и я старался подпереть ее носом лодки, однако скоро тучи сомкнулись и нас окутал полнейший мрак.
Когда не видишь волн, вначале встречать их боязно, но быстро привыкаешь, чувствуешь их приближение всем телом, и ноги сами начинают подгибаться и выпрямляться, следуя движениям палубы.
Я совершенно замерз, еле-еле отстоял свое, разбудил Нормана и завалился спать, даже не потрудившись раздеться и снять тапочки.
Зачем, зачем мы опять ввязались в это дело? Ну, Тур – понятно, у него гипотеза, а мы-то, остальные, зачем?..
Написал это и подумал: нет, не так. На борту «Ра» нет деления на вдохновителей и исполнителей. Взять хоть меня самого: что мне, казалось бы, до древних мореходов? А вот вспомню о них – и радуюсь, и горжусь, что повторяю их маршрут...

* * *
Я боялся встречи с Туром! Боялся показаться неловким, косноязычным, предстать в невыгодном свете – первое-то впечатление самое сильное, станет он разбираться! Попросту отошлет обратно, что ему, замены мне не найти?!
Уже в салон пахнуло прохладным ночным воздухом, пассажиры двигались к выходам, а я будто прилип к креслу. Наконец стюардесса громко спросила: «Есть в самолете русский врач? Его ждут у трапа!» – и я решился, сосчитав про себя до пяти.
У меня в руках была канистра со спиртом, ее не разрешили провозить в багажном отделении, и весь полет пришлось ее баюкать. Прижимая канистру к груди, я медленно спускался по трапу, не сводя глаз со стоявшего внизу моложавого, подтянутого мужчины со значком, изображавшим бородатого Кон-Тики, на пиджаке.

После экспедиции Тур и Юрий стали хорошими друзьями и поддерживали отношения много лет спустя | Фото ИТАР- ТАСС

После экспедиции Тур и Юрий стали хорошими друзьями и поддерживали отношения много лет спустя | Фото ИТАР- ТАСС

Первое, о чем он осведомился, было:
– Что это у вас?
– Спирт, – ответил я.
– Очень рад, – Он прищурился понимающе и довольно ехидно, глядя на внушительную канистру, а я глядел на него, и волнения мои с каждой секундой рассеивались. Мне уже казалось, что мы знакомы давным-давно.

* * *
Итак, шторм продолжается, шторм длится третьи сутки, мы несемся по волнам с угрожающей быстротой, да к тому же нас переваливает с борта на борт. Чувствуешь себя штопором, который ввинчивают и ввинчивают во что-то упругое, не имеющее начала и конца. Состояние не из приятных. 
Полнее всех, пожалуй, это ощущает Мадани.
В день отплытия он был горд собой и счастлив, на голове его красовалась повязка с надписью «Ра-2», вышитой разноцветными нитками, – а теперь в его глазах растерянность, страдание, он удивленно взирает на нас, «старых морских волков»: как мы отважились на такое, да еще во второй раз?!

Бедный Мадани, он не знает, что и нас тоже преследуют подобные мысли.
Когда видишь непрерывно движущийся калейдоскоп волн, когда испытываешь на себе их мощь, то кажется, что весь мир сейчас залит ими, пытается противиться им, но тщетно. Даже удивительно, насколько могучи вода и ветер! Мягкую ткань паруса они превращают в стальную пружину, а бесхребетная веревка – только зазевайся! – бьет наотмашь, как шпицрутен.
Океан пугает. Это верно. Но он дает и силу. Глядя на наших новичков, мы – ветераны – становимся дружнее и сплоченнее: ведь защитить их можем только мы.

Давно ли мы познакомились, давно ли узнали друг друга? Шагнул к самолетному трапу загорелый человек со значком Кон-Тики, и у стапеля, возле пирамид, лихо затормозила машина с синими фарами, с ее подножки соскочил черноглазый гигант с ослепительной улыбкой: «Хэлло, я Жорж», – когда это было? Тринадцать месяцев назад? А кажется, прошли годы.

Брас не выдержал, лопнул, как струнка. Теперь в любую секунду жди, что полетит и второй, и тогда неминуемо сломается рей. Быстро-быстро! Мне приказано сменить Нормана у кормила, остальные потеют и кряхтят, и вот парус пополз вниз и улегся на носу.
Лодка не легла в дрейф: парусила хижина и прочие надстройки, и мы продолжали бежать по ветру, то есть «Ра» шел, как говорят моряки, под одним такелажем. Любопытно, что за несколько мгновений до происшествия мы с Карло разговаривали:
– Хороший ход!
– Хороший, да не слишком ли?
И вот теперь, как по заказу, мы пошли медленнее, и управлять кораблем стало гораздо легче.

* * *
Обезьянку Сафи подарили нам в прошлом году, перед отплытием; ее имя должно было напоминать о гавани, из которой нам предстояло выйти в путь. Сафи, озорное и предприимчивое существо, проделала с нами весь маршрут, мы с ней крепко подружились и, когда затевалось новое плавание, решили, что стоит возобновить контракт и с ней. Среди наших загорелых лиц не раз мелькнет на этих страницах и ее забавная мордочка.
Да, хижина... В первых записях моего прошлогоднего дневника есть такие строки:
«...В хижине хорошо, но она ходит ходуном со страшной силой, кажется, сейчас рухнет, и потом, в ней не видно, что происходит снаружи».
И еще: «...Когда лежишь в хижине ночью... ощущаешь сильное движение и изгибание корпуса... С ним ходит ходуном вся каюта, и возникает звук, похожий на шуршание сухого сена...»

Смешно вспомнить, но в начале плавания на «Ра-1» я старался под любым предлогом выбираться на палубу: на палубе страшно, а в каюте еще страшней, сразу начинает казаться, что корабль переворачивается.
А потом пришло успокоение и, наоборот, чудилось, что, привалившись в своем спальном мешке к шаткой стенке, ты отгородился от всех бед, словно не плетень из сухих прутиков отделяет тебя от океана, а по крайней мере дубовая корабельная бортовая доска.
Все же тот первый наш «Ра» был не очень надежен, теперь-то можно это сказать.
Мы любовались им, когда он строился, радовались, ступив на его палубу, горевали, расставшись с ним. Последнее не мешало нам понимать, что этот уникум судостроения был, конечно, никакой не корабль, а, употребляя любимое выражение Тура, – плавучий стог.
В сущности, он представлял собою плот из снопов папируса, соединенных и уложенных в два слоя, которые, в свою очередь, были притянуты друг к другу веревками и канатами. Каждый сноп плыл как бы сам по себе, поднимался и опускался, как рояльная клавиша, – мы путешествовали словно на флотилии игрушечных корабликов, где у каждого – свой норов, хорошо хоть всем им было с нами по пути. Тур этим восторгался; он объяснял: главный секрет «Ра» – его эластичность, он и волны взаимно огибают, обтекают друг друга, и потому нашему судну не опасен никакой девятый вал.
Действительно, как ни трепало нас, мы не перевернулись, не утонули. И все же «Ра-1» был довольно кустарным сооружением. Кривобокий, несимметричный, хижина не по оси, а набекрень. Корма почти сразу же начала намокать и погружаться, и правый борт оседал на глазах, так что большую часть пути мы проделали полупритопленные, словно накренились однажды для виража, а выпрямиться раздумали.
А уж о рулевых веслах что говорить, о несчастных веслах, ломаных-переломанных, сколоченных и связанных и снова ломаных!..
Однако, несмотря ни на что, «Ра-1» честно исполнил свой долг. Он был первопроходцем, отважным разведчиком, и мы ему искренне благодарны.
Между первым и вторым «Ра» есть существеннейшее различие, отсюда, с палубы, незаметное. Чтобы увидеть его, нужно нырнуть в зеленую воду и проплыть под днищем. И тогда над тобой нависнут громадные тени, словно две китовые акулы плывут в обнимку, – это наш теперешний корпус. Никаких гирлянд и связок – пара веретен из папируса двухметровой толщины и двенадцатиметровой длины, натуго перевязанных.
В прошлом году у нас была плоскодонка, нынче – катамаран. Как вы знаете, у катамарана два корпуса, соединенные помостом, а уже на помосте размещаются надстройки.
Катамаран для океанских волн очень подходит, мы уже успели в этом убедиться.
Каждый папирусный стебель, из которых сделаны веретена, обработан с обоих концов битумом, так что в теле «Ра-2» – как бы тысячи маленьких изолированных отсеков. Это должно существенно увеличить его плавучесть. А в нижней, подводной части корпуса битум отсутствует, там нет отсеков, и папирусные стебли могут беспрепятственно набухать и тяжелеть, повышая тем самым остойчивость корабля.

* * *
«Мы плывем от Северной Африки к Южной Америке...» Написал эту фразу и тотчас отметил: ошибка, по всем правилам доброго морского жаргона, видимо, надо было сказать не «плывем», а «идем».
В первые дни первого плавания Норман всерьез огорчался, когда Жорж кричал: «Тяни за эту веревку».
Сам Норман оперировал морскими терминами щегольски, каждую веревочку и петельку называл именно так, как она у моряков, и только у моряков, называется; ему казалось странным, если мы не всегда сразу соображали, что дергать и за что тянуть.
В конце концов Тур собрал специальное совещание, на котором попросил Нормана преподать нам терминологию и при этом, что возможно, упростить. Мы точно условились, что нам звать шкотом, а что брасом, – это, разумеется, в дальнейшем помогло при авралах, но записными «морскими волками» мы так и не стали: ни Жорж с его подводными приключениями, ни тем более Сантьяго и Карло, ни даже ветеран «Кон-Тики» – Тур.

* * *
Мы знали, какие клочки суши могут вдруг возникнуть в туманной дымке слева и справа по борту: Канарские острова, острова Зеленого Мыса. Знали, что нам угрожает больше всего: западная оконечность Африки, мыс Юби, неприютный, скалистый, с вечной непогодой, рифами и двадцатиметровыми валами. Знали, наконец, пусть ориентировочно, где мы пристанем, если все обойдется благополучно: Барбадос, Тринидад, Мартиника, возможно, даже и Юкатан...
И всем этим знанием мы были обязаны тем, кто прошел здесь до нас на клиперах, фрегатах и каравеллах, а еще раньше – вероятно, и на таких же, как наша, папирусных лодочках, изнывая от голода и жажды, не страшась циклопов, сирен, псоглавцев, примитивными «носометрами» нащупывая путь.
Мы научились вовремя предугадывать мгновение, когда корабль перестает слушаться руля, и держать курс под минимальным, критическим углом к ветру.
Оживали, наполнялись реальным смыслом сведения, почерпнутые ранее из книг. Что такое «толчея», я умозрительно представлял себе и раньше – это результат сложения волн и происходит, когда встречаются различные по свойствам водные массы, а мы шли в Канарском течении, более холодном, чем окружающие воды, – но нутром я это прочувствовал на третий день совершенно безалаберной, несинхронной качки: «Ра» словно очутился внезапно на вибростенде – так его трясло и дергало.
По мере того как мы продвигались на запад, океан пустел и нам попадалось все меньше кораблей. Иногда они проходили днем, но большей частью мы замечали их ночью. Ночью корабль легче заметить, он хорошо освещен.

Эти встречи вызывали в нас противоречивые чувства.
С одной стороны, приятно сознавать, что еще кто-то плавает рядом; однако, с другой стороны, лучше бы не плавали. Потому что, когда видишь, как в непосредственной близости идет громадный, весь – иллюминация, лайнер, когда даже слышишь музыку, доносящуюся с него, охватывает мелочная зависть: завидуешь людям, которые веселятся, отдыхают, и нет для них шторма, и парус у них не сорвет.
Кроме того, мы попросту боялись таких встреч: «Ра» даже по сравнению с траулером букашка, нас трудно разглядеть, особенно если ночь и туман, – налетит, потопит, и в чем дело, не сообразит.
Примерно месяц мы плыли в полнейшем одиночестве, а потом, уже близ Южной Америки, суда стали появляться вновь.

Однажды нас разбудил Жорж. Он кричал, что на нас движется корабль. Мы выскочили из хижины, кто в чем был, и залезли на крышу. Действительно, корабль шел прямо на нас, весь в огнях, как новогодняя елка, а у нас на мачте горела только жалкая керосиновая лампа. Мы схватили фонарики и принялись, соединяя лучи, общими усилиями светить в его рубку. Там нас заметили и, наверное, страшно удивились, зажгли мощный прожектор и долго слепили нас ярким лучом, видимо силясь понять, что это перед ними такое.
Затем на корабле решили с нами поговорить.
Мы переговаривались азбукой Морзе, мигая фонариками, – верней, это делал один Тур, он вспомнил свою военную молодость, снова и снова он твердил: «Экспедиция «Ра»! Экспедиция «Ра»!» – а те, на корабле, не понимали и переспрашивали. Ветер был слабый, мы шли зигзагами, корабль тоже лавировал, боясь с нами столкнуться. Нам сигналили напропалую, без перерывов, не заботясь, принимаем мы или нет, и Тур в азарте кричал мне с мостика: – Что они сказали: ти-ти-та-та или ти-та-та-ти? Откуда мне знать, что они сказали, я не могу читать эту штуку. Тур от возбуждения просто забыл, что не все учили азбуку Морзе.
– А, что? Та-ти-та?
Потом, успокоившись, он очень смеялся. Да, разные бывали случаи. Как-то вдруг показалось, что коллективно сходим с ума: по левому борту, чуть видимый вдалеке, плыл другой такой же «Ра»! Словно мы отразились в зеркале!
– Тур, – вскричали мы, – твой приоритет под угрозой!
Судно подходило ближе, и сходство исчезло: обыкновенное рыболовное суденышко, ничего общего с нами не имеющее, – океан пошутил.

После плаваний на «Ра» каждый из нас получил на память пачку цветных диапозитивов. Мы пользуемся ими, рассказывая об экспедиции, и почти на каждом снимке фоном ли, крупно ли присутствует океан. Иногда кажется, что это не один, а много океанов: и коричневый, вздыбленный штормом, и пепельный в туманном мареве, и синий-синий, солнечный, и уныло-свинцовый – полно, да Атлантика ли это, не перепутал ли я коробки?
Но мачта «Ра», парус его, лица моих товарищей не дают усомниться. Океан есть океан, он изменчивый, он живой и опасный, и в то же время нежный.
Его особенно чувствуешь ночью, он тогда весь светится, фосфоресцирует. Это красиво – но не дай бог оказаться в воде! Под конец пути на «Ра-1», когда корабль чуть ли не по хижину погрузился, нам приходилось порой управлять парусом, стоя по пояс в воде, нырять, чтобы развязать шкоты. Волна захлестывала, перед глазами плыли вспышки, огни какие-то, уже от этого становилось неуютно, даже если и забудешь на секунду об акулах.
Конечно, с ним можно, как говорят, «сражаться», можно бороться с ним, но меня всегда раздражает, когда о выдающихся мореплавателях говорят, что они, мол, океан победили. Колумб, Магеллан, Нансен, Амундсен, Крузенштерн, Чичестер, Бомбар – они умели найти с океаном общий язык, согласовать его и свои усилия.
Мы пробыли в океане в общей сложности более ста дней, но можем ли поклясться, что теперь знаем о нем все?

...Ночью на горизонте возник непонятный оранжевый свет – это было похоже на восход солнца или на зарево, оно занимало значительную часть неба и имело форму полукруга. Мы видели такое дважды и до сих пор не понимаем, что это было. Извержение подводного вулкана? Запуск ракеты с научно-исследовательского судна? А может, учебный залп атомной субмарины?
Минули времена, когда океан был сам по себе, а люди сами по себе. Да и было ли такое когда-нибудь? Афродита вышла из морской пены; океан – колыбель всего живого на Земле. Выросшие дети, мы должны бережно относиться к своей колыбели.

"Через несколько недель мы с Юрием впервые встретились на аэродроме в Каире, незадолго до того, как папирусную лодку «Ра» увезли с площадки у пирамид туда, где должно было начаться экспериментальное плавание через океан. Мы никогда раньше не видели друг друга. Нам предстояло вместе плыть на нескольких связках папируса, вместе жить на них день и ночь, неделями, быть может, месяцами. Трудно сказать, кто больше волновался перед первой встречей – Юрий или я.
25 мая 1969 г. семь человек из семи стран ступили на борт папирусной лодки в порту Сафи, в Марокко. Русский врач, американский штурман, египетский аквалангист, мексиканский антрополог, плотник из Республики Чад в Центральной Африке, итальянский альпинист и я сам, норвежец, руководитель эксперимента. Когда мы спустя два месяца уже в американских водах покинули пропитанные водой связки папируса, то чувствовали себя не просто друзьями, а почти братьями. У нас позади были общие радости и невзгоды, общая работа на нашем кораблике, где жизнь и благо каждого зависели от товарищей.

Чтобы не рисковать понапрасну жизнью людей в научном эксперименте, я, как руководитель, прервал плавание незадолго перед тем, как мы достигли Вест-Индских островов. Мы убедились, что папирус – вполне пригодный материал для строительства лодок при условии, что лодку строят и управляют ею люди, знающие в этом толк. Следовательно, представители древних культур Средиземноморья вполне могли пересечь океан и доставить ростки цивилизации в далекие края. И мы доказали, что люди из разных стран могут сотрудничать для общего блага. Даже в предельной тесноте и в самых тяжелых условиях, невзирая на цвет кожи и политические и религиозные убеждения. Достаточно уразуметь, что можно большего достичь, помогая друг другу, чем сталкивая друг друга за борт."
Колла-Микери, 17 апреля 1971 г.

Тур ХЕЙЕРДАЛ





Написать комментарий


Текст комментария:



























111